Посты

Она
Она
  • 20:50
  • 364
  • admins

Случилось так, что я во всю свою жизнь жил у кладбищ, вид которых и прогулки вокруг, верно, и сформировали мой душевный характер. В детстве мы проверяли нашу смелость, заходя в кладбищенские склепы и выискивая такие закоулки, которые и взрослого могли отпугнуть своим зловещим видом. В один вечер, гуляя с товарищами по самой запущенной стороне погоста, нашли мы полуразрушенную сторожку, отодвинули скрипящую дверь и обсмотрели внутрь. Там был топчан с засаленной подушкой, стол, железная кружка на нём и свеча в стакане, вкруг которой паук свил свою кружевную паутину. Мы на спор стали обсуждать намерение переночевать тут, тщась доказать не столько другим, сколько себе силу воли и бесстрашие. Вытянув спички, выбрали мы свою судьбу: мне суждено было остаться там первому.

Друзья разлеглись со мной рядом по грязному одеялу и достали сигареты, которые по малолетству курили не в затяг, и стали гадать, как проверить, проведу ли я тут и вправду ночь, и как мне обмануть родителей? Придумали так: дома я будто лягу, дождусь, как все заснут, и в полночь выберусь, товарищи мои будут ждать перед кладбищем, после проводят сюда и сами утекут; вот и вся рекогносцировка. На том и порешили.

Я лежал в домашней кровати, ни жив, ни мертв, предчувствую ужасное, и лишь только свербящее чувство величайшего долга за данное друзьям слово заставило меня подняться. Я наспех оделся, отворил тихо двери, и улизнул. Стоит ли говорить, что перед кладбищем никого не было? Я прослонялся там некоторое время, смеясь в душе над своими приятелями, которые показались мне теперь совершенными трусами, недостойными моего общества, раздумывая, быть может, уже идти обратно, как вдруг решил для себя, что мне непременно нужно остаться сегодня в сторожке; а коли уйду – так буду ничем их не лучше. Решив так, я смело двинулся к калитке.

Кто ходил ночью в одиночку по кладбищу, знает, каково это. Однако ж, решимость моя совсем убила всякий липкий страх, я старался ни о чем вовсе не думать, уверяя себя, что ничего не боюсь. Над тропинкой склонилось столько деревьев, что не видать было ни зги, темнота стояла чертова. Кругом меня хороводили кресты, цепи, да могильные плиты. Пару раз заплутав, я кое-как добрел до своего ночлега, с десяток раз спотыкнувшись о коряги, и с минуту стоял, страшась двинуть выломанную дверь, наконец, зажег спичку и отворил её, похолодев от одного только скрипа, который, казалось, перебудил всё кладбище. Внутри было пусто, голая лежанка ждала меня.

Я запалил свечу, лег и уставился в стену, изучая нищенский интерьер. Рядом с дверью, над столом, притулилось маленькое закопченное окошко. Единственным украшением лачуги была древняя икона – то ли Богородица с младенцем, то ли два ангела, крепко обнявшиеся, писанная на картонке, впрочем, от темноты ничего было совсем не разобрать. Я поднялся с кровати и отодрал рисунок от стены, положив его на стол: когда завтра мне не поверят в ночное приключение, я покажу товарищам свой трофей.

За стенкой заскребло, где-то сорвалась с ветки птица, за окном мелькнула чья-то тень, страх вновь овладел мною, и я уже начал сожалеть, что решился на это зловещее приключение. Лежать мне предстояло еще всю ночь. Я прикрыл глаза и опустился в дрему, психическое мое состояние было близко обмороку. Не помню, сколько я провел в таком сонном оцепенении, как вдруг волосы мои зашевелились.

Железная кружка на столе мелко затряслась, как в припадке, упала на бок и завращалась. Свеча потухла, пустив дымный след, который, поднявшись в воздух, стал описывать в лунном свете замысловатые узоры. Кружка, будто устав танцевать, перевернулась кверху дном и три раза громко хлопнула о столешницу. Я лежал, ни жив, ни мертв, натянув на голову одеяло, так, чтобы не видеть всего этого потустороннего ужаса. Внезапно дверь заскрипела, я выглянул одним глазом – на пороге стояла фигура. Она просочилась внутрь, подошла и села подле на топчан, отчего я страшно задрожал. Света в лачуге не было, но лунного хватало вполне, чтобы как будто разглядеть моего гостя. Это была девушка, лет неведомо скольки – в детстве определить взрослый возраст всегда затруднительно.

Она села на топчан, положила руку мне на бедро, и принялась нежно гладить, улыбаясь сквозь рассыпанные на лицо волосы цвета фисташковых лилий. Никогда, ни до, ни после, я не видал лика более прекрасного. Лазоревые глаза её излучали такое тепло и нежность, что я перестал вовсе бояться и прекратил дрожать. Спустя какое-то время она сбросила с себя наряд, который я после, хоть убей бог, не мог вспомнить ни какого он цвета, ни какого фасона, и легла рядом, тесно ко мне прижавшись. Я подвинулся и снова задрожал в каком-то предвкушении. Губы её были против моих глаз, я защекотал их ресницами, она улыбнулась и поцеловала.

Всю ночь я не сомкнул глаз. Устав целоваться, она отвернулась ко мне спиной, а я разглядывал её волосы, в которые вплелись и засохли уже болотные кувшинки и полевой сорняк. Пахло от них белым наливом. Иногда ночью она так сильно вздрагивала, что кружка со свечой подпрыгивали на столе, а я только крепче обнимал её, боясь, как бы от этой дрожи не разрушило лачугу, и нежно шипел в ушко: «Ш-ш-ш», а она, как будто проснувшись, сжимала мою руку, благодаря за участие.

Мне хотелось оставаться тут вечно, и я раздумывал уже о том, как переселюсь сюда, как буду проводить с любимой моей ночи напролет, как женюсь после на ней, но сыновий долг велел мне возвращаться в дом, а потому в пять утра я перелез с сожалением через мою милую, прихватил картонку и побежал на квартиру. Кругом было уже светло, стояли белые ночи. Я покинул кладбище, добрел до дома и принялся искать ключи по карманам. Их нигде не было. С ужасом понял я, что потерял их в сторожке. Я, не знаю почему, страшно обрадовался этой пропаже, развернулся и с радостью бросился обратно. Около кладбища стоял полуразрушенная избушка, вкруг которой росло несколько яблонь, уже одичалых. Я сорвал с пяток гостинцев для своей новой подруги, и заторопился к ней в предвкушении.

Едва я отворил дверь в халупу, как в ноздри мне ударил табачный дым. На столе лежали окурки, один из них еще дымился. Хозяйка, услыхав, что к ней пришли, скинула до голого пояса одеяло и улыбнулась. В кровати лежала форменная старуха. Лицо её было исцарапано собственными ногтями, под глазом красовался синяк, тощая грудь свисала на частокол из рёбер. Она взяла пальцами с остатками пошлого маникюра со стола жалкий окурок и затянулась, обнажив гнилые зубы. Я в ужасе рассыпал яблоки по полу и дал деру. В спину мне раздался скрипучий смех. Добежав до дома, я еще раз обыскал карманы, и вдруг нашел свою пропажу. Ключ лежал на месте, и странно было, как я его сразу не разыскал. Я тихо пробрался в квартиру и замертво повалился на кровать.

Я никому не рассказал своё ночное приключение – никто бы не поверил; товарищи мои до сих пор думают, что я проспал. Оторванную из хижины картонку я нашел спустя неделю под деревом, где собирал яблоки, принес её домой и спрятал в чулане. Нечасто я её достаю и любуюсь. На ней изображено две фигуры с крылами – ребенок и взрослая девушка. Улыбку её я запомнил на всю жизнь; лазоревые глаза её излучают тепло и нежность, волосы её цвета фисташковых лилий, и пахнет от них белым наливом…

Игорь Поночевный

Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...